В той клинике мужской и женский стояли корпуса рядком а между — трапезой совместной – столовая связным звеном. И контингент больничный весь друг друга видеть мог лишь здесь, сидя с небьющейся тарой под наблюдением санитаров. Однажды там звайтекс услышал от милой девушки одной, что, мол, она сюда попала свыше с планеты от звезды родной. Что, мол, она здесь в наказанье: земля – тюрьма непослушанью для тех, кто сам живет упрямо – рассказывала то адаму. Вайтекс чуть краем уха слушал… тревога вдруг прорвалась в душу: «эйбис. » нет, быть не может просто! Ведь это главный был запрет – ни под каким предлогом – жестко! – нельзя им раскрывать секрет – то, что они на самом деле, не люди, а посланцы в теле людском…. И это как печать – нельзя об этом людям знать… у них был тренинг специальный по сохраненью этой тайны, и как бы ни пришлось ей жить – эйбис то не могла забыть. Адам же пребывал в восторге – он еву, наконец, нашел, рассказывая, хлюпал в горле, как он ребро свое обрел: — сама нашла меня в эдеме. Ей древо жизни – не замена… и дал создатель, зло минуя, ей память звездную, живую… но сталин тут же усомнился – вдруг на крючок попался он — и не немецкий ли шпион она – в которую влюбился. Иль хуже – если в то не въедешь – троцкистский выкормыш-последыш… адам опять прорвался с жаром: — она сама ведь говорит, что тело у нее болит… моим ребром была ведь малым – и только по тому узнала, но с дерева познанья плод уже коварно кто-то рвет. И дьявол нам всем на беду укрылся точно не в саду и хочет управлять ей смело. Нет, это знает только ева. – закончил с радостью в глазах, но чрез неделю весь в слезах пришел и трясся очумелый… он ночью в туалет спустился, где пункт дежурный находился, и там, в каморке, увидал, как толстый санитар и мал его насиловали еву… бедняга, он того не знал, что то творили то и дело с молоденькими, кто был болен и над своим умом не волен. И хоть адам рыдал с захлебом, едва ль в словах понятен был, чудно – звайтекс и сталин оба все поняли, что говорил. Как будто бы то пониманье и слов не требовало знанья, а через потрясенный слух проваливалось сразу в дух… как-то мучительно и горько скривился сталин от лица: — народа слуги могут только бить ненадежных до конца. Они просты и не похожи на буржуазный элемент, они – партийный инструмент. Но вдруг опять перекосился: — всех надо их в клещах держать, их надо резать и сажать, на горло им надеть вожжу – я берии о том скажу… потом шепнул звайтексу тихо: — всяк для себя других рвет лихо. А у того в души захлеб мелькнуло: «ебесоокьлот». — они меня там посадили. Велели за ноги держать… — адам не мог себя унять. – они ведь змеями все были и плод от жизни погубили… звайтекс от состраданья сжался и даже внешне содрогался, спросил негромко, как заметил: — нельзя так людям поступать… как можно их теперь назвать? Адам, вдруг замерев, ответил, серьезно как-то и без слез, как будто в дух приняв вопрос: — им нет имен, как бы не звали, они ведь – се, не божьи твари. И сталин, в угол что уткнулся, в ответ лишь горько усмехнулся. * * * но время быстрое летело – сентябрь дождливый наступил, год скоро, как звайтекс здесь был, с тревогой думал то и дело, что приближается как рок к концу двадцатилетний срок. А он ведь главного не понял, того, что всех людей убьет, шифр этот – « ебесоокьлот ». Казалось – вот, как на ладони, но так за двадцать лет в итог он тайну разгадать не смог. Но тут еще страшней проблема, ужасная, как ни крути, — как из психушки сей уйти, в которой был сейчас…. Дилемма… отсюда нужно вырываться – уйти нельзя! Нельзя остаться. Ведь он на крыше уж оставил многоэтажки маячок, теперь лишь там, он знал из правил, откроется огня пучок – мостом что станет трансперфома … но нужно вырваться с дурдома… звайтекс как в лихорадку впал – все время голову ломал. Он реже виделся с сибэем, но коль свободу урывал – делился ужасом, немея, а тот как будто понимал тот ужас ужасов — признаться – здесь, на земле, навек остаться… но ведь того не избежать, коль под маяк в час «икс» не стать. А час тот быстро приближался: октябрь, четвертое – на свет тому уж ровно двадцать лет назад он на земле рождался. И в этот утренний же час имел единственный он шанс назад, в небесный дом вернуться, земного ужаса кошмар, куда на двадцать лет попал, забыть – как, наконец, проснуться… чем ближе срок, тем было хуже звайтексу, он не находил от западни, в которой был, ключа, что к выходу был нужен. А третьего под вечер к луже заветной, там, где был с ибэй, пробрался он окольным кругом и там до ужина сидел, отчаянно обнявши друга… на ужине увидел с мукой он еву через столик рядом, дрожащую под каждым взглядом, зачем-то прячущую руки. Придя в палату, сел на койку… и вдруг нежданно зарыдал, впервые, кажется, как стал он человеком взрослым, горько… отчаянье его душило – земля представилась могилой, где в двадцать лет его беда уж вечной станет навсегда… он знал, что выйти не удастся – внутри охранников заслон, другой на кпп кордон, пройти бессмысленно пытаться. Так что – под ужасы все эти на этой засраной планете остаться навсегда, навечно. Рыдал он с ужасом сердечным. И не заметил, как подсели к нему на койку по углам сначала сталин, вслед адам и скорбно на него глядели. — изаура, се – что случилось? – уставившись, спросил адам, — уж не евфрата ли пролились источники в раю не там? — ребята! – вдруг звайтекс ответил, — и взгляд от пола оторвал, — уйти мне нужно…. Я пропал… мне смерть уже сегодня светит… — погибель – се, судьба людская, — адам отчетливо изрек, — со дня паденья человек здесь на земле – се, умирает… звайтекс мучительно скривился: — а я…. Поймите, я спасусь… коль если за кордон прорвусь… я знаю…. Я недаром бился… поймите: я, как вы – не тот… я не такой, как эти люди… (в мозгу вдруг – « ебесоокьлот! ») я скоро здесь уже не буду… я не могу средь этой лжи… я дотянул…. Я должен жить. Мне б только вырваться отсюда… — охрана с буржуазной гнилью, — вдруг сталин бросил как-то вскользь. — друзья же подсобят авось — разрушить этот мир насилья. И силу пролетариата на бдительность проверить надо… а ты что смотришь, тварь святая? – он, дико взвизгнув, заорал в лицо адаму. – гниль тупая. Ты меньшевистский центр собрал. И всем мозги засрал ты следом своим вонючим райским бредом. Вайтекс с адамом осеклись, и даже дернулись чуть ввысь. Но тут охранник из дежурки на крик в палату заглянул. — ты – мразь. – сорвавшись, сталин юрко адама под грудки рванул и тут же — выше и за шею сдавил, свалил и, свирепея, стал на полу уже душить: — бухаринской свинье не жить. Они катались до порога, охранник попытался встрять, но одному их не разнять – скорей на помощь звать второго. И стали разнимать вдвоем… звайтекс привстал, вдруг мысль – «идем! » как будто бы мозги накрыла. Путь вниз и вправду был открыт, уже пустой дежурки мимо спустился он под лестниц стык и выйти с корпуса подался, а крик за ним наружу рвался, пройдя одну из двух преград, звайтекс поспешно вышел в сад. — с ибэй, — позвал он пса тихонько, и тот, уже как будто ждал, ему навстречу побежал, скуля от радости негромко. И в сумрачной ночной тиши они на кпп пошли. Вайтекс шел на автопилоте, как будто кто-то его нес, не зная, как пройдет ворота и что ответит на вопрос. На кпп – два санитара, знакомые – большой и малый – взамен охранников больных шабашили сейчас за них. Большой звайтекса заприметил: — гляди – изаура идет! Куда ж дебилушку несет? Изаура. Тот не ответил. И так же бледный шел, как мел. — изаура, ты охренел? Большой к звайтексу подогнулся, и на бок так его пихнул, что тот, свалив у стойки стул, упал и в парапет уткнулся. Но сзади вдруг услышал хрип, и лай глухой, и в страхе крик: — у-е. Пошел. Семен, скорей. Ах, сука. Вынь лопату – бей. То в сумраке ночном с ибэй к борьбе за выход подключился — большому в ногу хваткой впился. Те оба рвали и метали, звайтекса с виду потеряли, а он поднялся по трубе и тихо вышел с кпп. И прочь бежать уже хотел, как визг с ибэя долетел. Вайтекс тотчас остановился, и вслед из кпп дверей наружу вылетел с ибэй, и не пытаясь даже встать, остался на земле лежать. Ругаясь матом, санитары ушли, зализывая раны, и даже не заметив вроде, что пациент был на свободе. Вайтекс к сибаю подобрался и на руки его поднял, тот чуть скулил и содрогался и с морды слез ручей бежал. Ведь санитары в дикой злости лопатой перебили кости, кой-где на лапах, как сломали, наружу из шерсти торчали. (продолжение следует) начало поэмы — начало романа —
Ученическая сага. Как посланец находит испорченную "посланницу" в психушке и ему удается из нее бежать.